Лев Толстой родился 28 августа 1828 года в Крапивенском
уезде Тульской губернии, в наследственном имении матери — Ясной
Поляне. Был четвёртым ребёнком в семье. Мать умерла в 1830 г. через
полгода после рождения дочери от «родовой горячки», как тогда говорили, когда
Льву не было ещё 2-х лет.
Его образованием первоначально занимался гувернёр-француз Сен-Тома́
(прототип St.-Jérôme в повести «Отрочество»), заменивший собою добродушного немца Ресельмана,
которого Толстой изобразил в повести «Детство» под именем Карла Ивановича.
В 1843 году П. И. Юшкова, взяв на себя роль
опекунши своих несовершеннолетних племянников (совершеннолетним был только
старший — Николай) и племянницы, привезла их в Казань. Вслед за братьями
Николаем, Дмитрием и Сергеем Лев решил поступить в Императорский Казанский
университет (наиболее славившийся в то время), где работали на
математическом факультете Лобачевский, а на Восточном — Ковалевский.
3 октября 1844 года Лев Толстой был зачислен студентом разряда восточной
(арабско-турецкой) словесности в качестве своекоштного — оплачивающего
своё обучение. На вступительных экзаменах он, в частности, показал отличные
результаты по обязательному для поступления «турецко-татарскому языку». По
результатам года имел неуспеваемость по соответствующим предметам, не выдержал
переходного экзамена и должен был заново пройти программу первого курса.
Во избежание полного повторения курса он перешёл на
юридический факультет, где его проблемы с оценками по некоторым предметам продолжились.
Переходные майские экзамены 1846 года были сданы удовлетворительно (получил
одну пятёрку, три четвёрки и четыре тройки; средний вывод получился три), и Лев
Николаевич был переведён на второй курс. На юридическом факультете Лев Толстой
пробыл менее двух лет: «Всегда ему было трудно всякое навязанное другими
образование, и всему, чему он в жизни выучился, — он выучился сам, вдруг,
быстро, усиленным трудом», — пишет С. А. Толстая в своих
«Материалах к биографии Л. Н. Толстого». В 1904 году он вспоминал:
«…я первый год … ничего не делал. На второй год я стал заниматься … там был
профессор Мейер, который … дал мне работу — сравнение „Наказа“ Екатерины с Esprit
des lois <«Духом законов» (фр.)русск.> Монтескьё. …
меня эта работа увлекла, я уехал в деревню, стал читать Монтескьё, это чтение
открыло мне бесконечные горизонты; я стал читать Руссо и бросил
университет, именно потому, что захотел заниматься».
С 11 марта 1847 г. Толстой находился в казанском
госпитале, 17 марта он начал вести дневник, где, подражая Бенджамину
Франклину, ставил перед собой цели и задачи по самосовершенствованию, отмечал
успехи и неудачи в выполнении этих заданий, анализировал свои недостатки и ход
мыслей, мотивы своих поступков. Этот дневник с небольшими перерывами он вёл на
протяжении всей своей жизни.
Окончив лечение, весной 1847 года Толстой оставил учёбу в
университете и уехал в доставшуюся ему пВ своём дневнике Толстой сформулировал
себе большое количество жизненных правил и целей, но удавалось следовать лишь
их незначительной части. Среди удавшихся — серьёзные занятия английским
языком, музыкой, юриспруденцией. Кроме того, ни в дневнике, ни в письмах
не отразилось начало занятия Толстым педагогикой и благотворительностью, хотя в
1849 году он впервые открыл школу для крестьянских детей. Основным
преподавателем был Фока Демидович, крепостной, но и сам Лев Николаевич
часто проводил занятия.
В середине октября 1848 года Толстой уехал в Москву,
поселившись там, где проживали многие его родственники и знакомые, — в
районе Арбата. Он остановился в доме Ивановой в Николопесковском
переулке. В Москве он собирался начать подготовку к сдаче кандидатских
экзаменов, однако занятия так и не были начаты. Вместо этого его привлекла
совсем другая сторона жизни — светская жизнь. Кроме увлечения светской
жизнью, в Москве у Льва Николаевича в зиму 1848—1849 годов впервые появилось
увлечение карточной игрой. Но так как он играл весьма азартно и не всегда
обдумывая свои ходы — часто проигрывал.
Уехав в Петербург в феврале 1849 года,
проводил время в кутежах с К. А. Иславиным — дядей своей будущей
жены («Любовь моя к Иславину испортила для меня целых 8 месяцев жизни в
Петербурге»). Весной Толстой начал сдавать экзамен на кандидата прав; два
экзамена, из уголовного права и уголовного судопроизводства, сдал
благополучно, однако третий экзамен он сдавать не стал и уехал в деревню.
Позднее приезжал в Москву, где часто проводил время в азартных
играх, что нередко отрицательно сказывалось на его финансовом положении. В этот
период жизни Толстой особенно страстно интересовался музыкой (он сам неплохо
играл на рояле и очень ценил любимые произведения в исполнении других).
Увлечение музыкой побудило его позднее к написанию «Крейцеровой сонаты».
Осенью 1851 года Толстой, сдав в Тифлисе экзамен,
поступил юнкером в 4-ю батарею 20-й артиллерийской бригады, стоявшей
в казачьей станице Старогладовской на берегу Терека, под Кизляром.
С некоторыми изменениями подробностей она изображена в повести «Казаки».
Будучи юнкером, Лев Николаевич оставался два года на
Кавказе, где участвовал во многих стычках с горцами, возглавляемыми Шамилем, и
подвергался опасностям военной кавказской жизни. Он имел право на Георгиевский
крест, однако в соответствии со своими убеждениями «уступил» его
сослуживцу-солдату, посчитав, что существенное облегчение условий службы
сослуживца стоит выше личного тщеславия. С началом Крымской войны Толстой
перевёлся в Дунайскую армию, участвовал в сражении при Ольтенице и в
осаде Силистрии, а с ноября 1854-го по конец августа 1855 года был в Севастополе.
В Петербурге молодого писателя радушно встретили в
великосветских салонах и в литературных кружках. Наиболее близко он сдружился с И. С. Тургеневым,
с которым они какое-то время жили на одной квартире. Тургенев представил его в
кружке «Современника», после чего у Толстого установились дружеские отношения с
такими известными литераторами, как Н. А. Некрасов, И. С. Гончаров, И. И. Панаев, Д. В. Григорович, А. В. Дружинин, В. А. Соллогуб.
Поездки по Западной Европе — Германии, Франции, Англии, Швейцарии, Италии (в
1857 и 1860—1861 годах) произвели на него скорее отрицательное впечатление.
Своё разочарование в европейском образе жизни он высказал в рассказе «Люцерн».
Разочарование Толстого вызвал глубокий контраст между богатством и бедностью,
который он сумел рассмотреть сквозь великолепный внешний покров европейской
культуры.
В мае 1862 года Лев Николаевич, страдающий депрессией,
по рекомендации врачей отправился в башкирский хутор Каралык, Самарская
губерния, чтобы лечиться новым и модным в то время методом кумысолечения.
В 1859 г. ещё до освобождения крестьян Толстой
деятельно занялся устройством школ в своей Ясной Поляне и во всём Крапивенском
уезде.
Яснополянская школа принадлежала к числу оригинальных
педагогических экспериментов: в эпоху преклонения перед немецкой педагогической
школой Толстой решительно восстал против всякой регламентации и дисциплины в
школе. По его мысли всё в преподавании должно быть индивидуально — и учитель,
и ученик, и их взаимные отношения. В яснополянской школе дети сидели, кто где
хотел, кто сколько хотел и кто как хотел. Определённой программы преподавания
не было. Единственная задача учителя заключалась в том, чтобы заинтересовать
класс. Занятия шли успешно. Их вёл сам Толстой при помощи нескольких постоянных
учителей и нескольких случайных, из ближайших знакомых и приезжих А с 1862
года Толстой стал издавать педагогический журнал «Ясная Поляна», где
главным сотрудником являлся он сам.
По возвращении из Европы в мае 1861 года
Л. Н. Толстому предложили стать мировым посредником по 4-му участку
Крапивенского уезда Тульской губернии. В отличие от тех, кто смотрел на народ как
на младшего брата, которого надо поднять до себя, Толстой думал наоборот, что
народ бесконечно выше культурных классов и что господам надо заимствовать
высоты духа у мужиков, поэтому он, приняв должность посредника, активно защищал
земельные интересы крестьян, часто нарушая царские указы. «Посредничество
интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня
всеми силами души и суют мне des bâtons dans les roues (фр. палки в колёса) со
всех сторон». Работа посредником расширила круг наблюдений писателя над жизнью
крестьян, дав ему материал для художественного творчества.
В июле 1866 года Толстой выступил на военно-полевом
суде в качестве защитника Василя Шабунина, ротного писаря стоявшего
недалеко от Ясной Поляны Московского пехотного полка. Шабунин ударил
офицера, который приказал наказать его розгами за нахождение в
нетрезвом виде. Толстой доказывал невменяемость Шабунина, но суд признал
его виновным и приговорил к смертной казни. Шабунин был расстрелян. Этот
эпизод произвёл большое впечатление на Толстого, так как он в этом страшном
явлении видел беспощадную силу, которую представляло собою государство,
основанное на насилии.
В течение первых 12 лет после женитьбы он создал «Войну и
мир» и «Анну Каренину». На рубеже этой второй эпохи литературной жизни Толстого
стоят задуманные ещё в 1852 году и законченные в 1861—1862 годах «Казаки»,
первое из произведений, в которых наиболее реализовался талант зрелого
Толстого.
Главный интерес творчества для Толстого проявился «в
„истории“ характеров, в их непрерывном и сложном движении, развитии». Его
целью было показать способность личности к нравственному росту,
совершенствованию, противостоянию среде в опоре на силу собственной души.
Л. Н. Толстой принял участие в московской переписи
1882 года.
Лев Толстой приезжал в Москву более ста пятидесяти раз.
Общие впечатления, вынесенные им от знакомства с московской
жизнью, как правило, были негативными, а отзывы о социальной обстановке в
городе — резко критическими.
После рождения Лев Толстой был окрещен в
православие. Тем не менее, несмотря на своё отношение к Православной церкви,
он, как и большинство представителей образованного общества своего времени, в
юности и молодости был равнодушен к религиозным вопросам. Но в середине 1870-х он
проявляет повышенный интерес к учению и богослужению Православной церкви: «перечитал
всё, что мог, об учении церкви, … строго следовал, в продолжение более года,
всем предписаниям церкви, соблюдая все посты и посещая все церковные службы»,
следствием чего было полное разочарование в церковной вере. Поворотным в
сторону от учения Православной Церкви временем для него стала вторая половина 1879
года. В 1880-е он стал на позиции однозначно критического отношения к
церковному вероучению, духовенству, официальной церковности. Публикация
некоторых произведений Толстого была запрещена как духовной, так и светской
цензурой. В 1899 году вышел роман Толстого «Воскресение», в котором
автор показывал жизнь различных социальных слоёв современной ему России;
духовенство было изображено механически и наскоро исполняющим обряды, а
холодного и циничного Топорова некоторые приняли за карикатуру на К. П. Победоносцева, обер-прокурора Святейшего
Синода.
7 (20) ноября в 6 часов 5 минут после недели тяжёлой и
мучительной болезни (задыхался) Лев Николаевич Толстой умер, в доме
начальника станции И. И. Озолина
Поэзии:
Поэзии:
Волки
Когда в селах пустеет,
Смолкнут песни селян
И седой забелеет
Над болотом туман,
Из лесов тихомолком
По полям волк за волком
Отправляются все на добычу.
Семь волков идут смело.
Впереди их идет
Волк осьмой, шерсти белой;
А таинственный ход
Завершает девятый.
С окровавленной пятой
Он за ними идет и хромает.
Их ничто не пугает.
На село ли им путь,
Пес на них и не лает;
А мужик и дохнуть
Видя их, не посмеет:
Он от страху бледнеет
И читает тихонько молитву.
Волки церковь обходят
Осторожно кругом,
В двор поповский заходят
И шевелят хвостом,
Близ корчмы водят ухом
И внимают всем слухом,
Не ведутся ль там грешные речи?
Их глаза словно свечи,
Зубы шила острей.
Ты тринадцать картечей
Козьей шерстью забей
И стреляй по ним смело,
Прежде рухнет волк белый,
А за ним упадут и другие.
На селе ж, когда спящих
Всех разбудит петух,
Ты увидишь лежащих
Девять мертвых старух.
Впереди их седая,
Позади их хромая,
Все в крови... с нами сила Господня!
* * *
Вот уж снег последний в поле тает,
Теплый пар восходит от земли,
И кувшинчик синий расцветает,
И зовут друг друга журавли.
Юный лес, в зеленый дым одетый,
Теплых гроз нетерпеливо ждет;
Все весны дыханием согрето,
Все кругом и любит и поет;
Утром небо ясно и прозрачно,
Ночью звезды светят так светло;
Отчего ж в душе твоей так мрачно
И зачем на сердце тяжело?
Трудно жить тебе, мой друг, я знаю,
И понятна мне твоя печаль:
Отлетела б ты к родному краю
И земной весны тебе не жаль...
* * *
Господь, меня готовя к бою,
Любовь и гнев вложил мне в грудь,
И мне десницею святою
Он указал правдивый путь;
Одушевил могучим словом,
Вдоxнул мне в сердце много сил,
Но непреклонным и суровым
Меня господь не сотворил.
И гнев я свой истратил даром,
Любовь не выдержал свою,
Удар напрасно за ударом
Я отбивая устаю.
Навстречу иx враждебной вьюги
Я вышел в поле без кольчуги
И гибну раненный в бою.
* * *
Двух станов не боец, но только гость случайный,
За правду я бы рад поднять мой добрый меч,
Но спор с обоими досель мой жребий тайный,
И к клятве ни один не мог меня привлечь;
Союза полного не будет между нами -
Не купленный никем, под чье б ни стал я знамя,
Пристрастной ревности друзей не в силах снесть,
Я знамени врага отстаивал бы честь!
Зори
Койт встает на закате, зовет Эммарику;
А леса между ними завалены снегом;
Старый Сивер приподнял холодную пику
И летит на оленях - белесом и пегом.
Койт зовет Эммарику: "Приди, моя зорька,
И возьми у меня золотое светило!"
А она: "Не могу - караулит нас зорко
Снежнокудрого Сивера вьюжная сила".
Сосны сини, и снег между соснами синий,
Плачет Койт, простирая к возлюбленной пальцы.
А от слез опускается на землю иней;
И в сугробах пушистые прыгают зайцы.
* * *
Источник за вишневым садом.
Следы голых девичьих ног,
И тут же оттиснулся рядом
Гвоздями подбитый сапог.
Все тихо на месте их встречи,
Но чует ревниво мой ум
И шепот, и страстные речи,
И ведер расплесканных шум...
* * *
Колокольчики мои,
Цветики степные!
Что глядите на меня,
Тёмно-голубые?
И о чём звените вы
В день весёлый мая,
Средь некошеной травы
Головой качая?
Конь несёт меня стрелой
На поле открытом;
Он вас топчет под собой,
Бьёт своим копытом.
Колокольчики мои,
Цветики степные!
Не кляните вы меня,
Тёмно-голубые!
Я бы рад вас не топтать,
Рад промчаться мимо,
Но уздой не удержать
Бег неукротимый!
Я лечу, лечу стрелой,
Только пыль взметаю;
Конь несёт меня лихой,-
А куда? не знаю!
Он учёным ездоком
Не воспитан в холе,
Он с буранами знаком,
Вырос в чистом поле;
И не блещет как огонь
Твой чепрак узорный,
Конь мой, конь, славянский конь,
Дикий, непокорный!
Есть нам, конь, с тобой простор!
Мир забывши тесный,
Мы летим во весь опор
К цели неизвестной.
Чем окончится наш бег?
Радостью ль? кручиной?
Знать не может человек -
Знает бог единый! (...)
Гой вы, цветики мои,
Цветики степные!
Что глядите на меня,
Тёмно-голубые?
И о чём грустите вы
В день весёлый мая,
Средь некошеной травы
Головой качая?
* * *
Коль любить, так без рассудку,
Коль грозить, так не на шутку,
Коль ругнуть, так сгоряча,
Коль рубнуть, так уж сплеча!
Коли спорить, так уж смело,
Коль карать, так уж за дело,
Коль простить, так всей душой,
Коли пир, так пир горой!
* * *
Мне в душу, полную ничтожной суеты,
Как бурный вихорь, страсть ворвалася нежданно,
С налета смяла в ней нарядные цветы
И разметала сад, тщеславием убранный.
Условий мелкий сор крутящимся столбом
Из мысли унесла живительная сила
И током теплых слез, как благостным дождем,
Опустошенную мне душу оросила.
И над обломками безмолвен я стою,
И, трепетом еще неведомым обьятый,
Воскреснувшего дня пью свежую струю
И грома дальнего внимаю перекаты...
* * *
Не верь мне, друг, когда, в избытке горя
Я говорю, что разлюбил тебя,
В отлива час не верь измене моря,
Оно к земле воротится, любя.
Уж я тоскую, прежней страсти полный,
Мою свободу вновь тебе отдам,
И уж бегут с обратным шумом волны
Издалека к любимым берегам!
* * *
Слеза дрожит в твоем ревнивом взоре -
О, не грусти, ты все мне дорога!
Но я любить могу лишь на просторе -
Мою любовь, широкую, как море,
Вместить не могут жизни берега.
Когда Глагола творческая сила
Толпы миров воззвала из ночи,
Любовь их все, как солнце, озарила,
И лишь на землю к нам ее светила
Нисходят порознь редкие лучи.
И, порознь их отыскивая жадно,
Мы ловим отблеск вечной красоты;
Нам вестью лес о ней шумит отрадной,
О ней поток гремит струею хладной
И говорят, качаяся, цветы.
И любим мы любовью раздробленной
И тихий шепот вербы над ручьем,
И милой девы взор, на нас склоненный,
И звездный блеск, и все красы вселенной,
И ничего мы вместе не сольем.
Но не грусти, земное минет горе,
Пожди еще - неволя недолга,-
В одну любовь мы все сольемся вскоре,
В одну любовь, широкую как море,
Что не вместят земные берега!
* * *
Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты,
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты.
Лишь очи печально глядели,
А голос так дивно звучал,
Как звон отдаленной свирели,
Как моря играющий вал.
Мне стан твой понравился тонкий
И весь твой задумчивый вид,
А смех твой, и грустный и звонкий,
С тех пор в моем сердце звучит.
В часы одинокие ночи
Люблю я, усталый, прилечь -
Я вижу печальные очи,
Я слышу веселую речь;
И грустно я так засыпаю,
И в грезах неведомых сплю...
Люблю ли тебя - я не знаю,
Но кажется мне, что люблю!
* * *
Что ты голову склонила?
Ты полна ли тихой ленью?
Иль грустишь о том, что было?
Иль под виноградной сенью
Начертания сквозные
Разгадать хотела б ты,
Что на землю вырезные
Сверху бросили листы?
Но дрожащего узора
Нам значенье непонятно -
Что придет, узнаешь скоро,
Что прошло, то невозвратно!
Час полуденный палящий,
Полный жизни огневой,
Час веселый настоящий,
Этот час один лишь твой!
Не клони ж печально взора
На рисунок непонятный -
Что придет, узнаешь скоро,
Что прошло, то невозвратно!
